28 мая на открытой сцене у «Гостиного Двора» в честь Дня города будут выступать многие артисты. Среди них есть необычные и талантливые. Но только одна способна похвастать титулом рекордсменки мира. Можно ли вообще ставить рекорды в пении? Оказывается, можно, но только если природа наградила уникальным голосом, способным взять самые невероятные ноты. Татьяну ДОЛГОПОЛОВУ некоторые журналисты успели окрестить «магнитогорской аномалией» (по месту рождения певицы), а Юрий Шевчук — «надеждой российской сцены». С певицей встретилась корреспондент Алла ШАРАНДИНА.

— Татьяна, позвольте начать с наивного вопроса: как вы узнали, что обладаете действительно уникальным, а не просто сильным голосом?
— Бытовым способом, на обычных занятиях по вокалу. Педагог на репетициях меня «распевала», чтобы ограничить мой диапазон, голосовые пределы. А их все не было и не было. Мы сначала с Ниной Михайловной смеялись — подать, что ли, заявку в «Книгу рекордов Гиннеcса»?.. Вот и дошутились. В 2001 году послали туда заявку, собрали, согласно требованиям этой организации, независимую комиссию (из профессионалов, незнакомых между собой). В комиссию вошла, например, представитель Института им. Ухтомского Надежда Андреева, которая занимается изучением голосовых связок и их возможностей. А еще Евгений Стецюк — музыкант с абсолютным слухом. Он, кстати, — участник коллектива «Стиль пяти», многократно выступавшего с Дмитрием Хворостовским.

Мой голос фиксировался микрофонами и регистрировался в специальной компьютерной программе, которая соврать не даст. Оформлением бумажек было, честно говоря, заниматься намного сложнее, чем собственно ставить рекорд. Зато теперь есть документальное свидетельство, что Татьяна Долгополова обладает самым широким диапазоном (5 октав и 1 тон) и самым низким женским голосом в мире. Если захочу, то могу звучать как мужской бас в контроктаве.

— Вы, кажется, уже нашли применение такой способности — исполняли мужскую партию в премьере Театра оперы и балета Консерватории?..
— В «Покаянии Фаустуса»? Я действительно пела несколько лет назад в этой опере арии и Маргариты, и Мефистофеля. Но партию последнего Альфред Шнитке написал специально для женского голоса, хотя и низкого. Так что пока не довелось. Однако я подобной перспективы не исключаю.

— С такими вокальными данными, как у вас, можно петь в любом жанре. А вам какой больше по душе?
— Проще сказать, к чему душа не лежит. К так называемой попсе. Хотя для музыкального равновесия и разнообразия нужна и она. Но, на мой взгляд, красивые песни встречаются чаще в других стилях. Свою карьеру я начинала как джазовая исполнительница, сейчас в моем репертуаре есть соул, фольклорные вещи, даже духовная музыка — я недавно участвовала в совместном проекте с «Роговой капеллой». Она существует при Университете им. Герцена, в ее составе 14 человек, у каждого — рог определенного размера (от крошечных рожков до неподъемных рогов), способный издавать, естественно, звуки только на одной ноте. Поэтому музыканты выступают в роли клавиш какого-то грандиозного инструмента, трубя в рог поочередно. В Средневековье такие ансамбли созывали гостей в замок. Звучит здорово и очень непривычно.

— Да, наша газета о «Роговой капелле» писала. А я слышала, что какое-то время вы работали в цирке. Это правда?
— Даже в двух! Сначала в цирке в Автово, одновременно как клоунесса и как певица. У меня было четыре сольных номера в программе. Я изображала мороженое, за которым гонялись два других клоуна, а потом «таяла». Ну и, конечно, как всякая клоунесса, работала с залом, играла с публикой и заигрывала с ней. А в финале представления под мои вокализы кружились воздушные гимнасты. Затем у меня был опыт работы в передвижном цирке, раньше он располагался у СКК, а теперь уже, как и положено шапито, исчез из города. Там я голосом сопровождала программу целиком — опять же пела без слов, служила «музыкальным сопровождением» всего действа, доброй феей, связывающей все номера в единый спектакль.

— Вы воспринимали свою работу в цирке как нечто временное или всерьез планировали связать с этим искусством жизнь?
— Нет ничего более постоянного, чем временное. Поэтому я никогда себя не уговаривала, что, мол, моя нынешняя работа ненадолго. Тогда мне она была интересна, и я не задумывалась над тем, сколько продлится такой период. Однообразие давит на меня. А все мои пробы то тут, то там я рассматриваю как накопление первоначального капитала, опыта, благодаря которому, возможно, в будущем удастся создать нечто масштабное.

Хотя опыт, разумеется, не всегда бывает положительным. Например, не могу назвать приятной свою работу в Мюзик-холле над спектаклем «Голоса и ноги Петербурга». Игорь Николаев сочинил к нему заглавную композицию и хотел, чтобы в ней звучал голос какой-то его протеже. Он прислал в Мюзик-холл уже записанную песню, а я как главная героиня спектакля должна была под нее просто открывать рот. И стоять на сцене в совершенно диком костюме, где юбка, по замыслу бывшего руководителя Мюзик-холла Анжелы Хачатурьян, выглядела бы как вход в здание театра. Весьма концептуально, правда? Но главная причина, по которой я ушла из Мюзик-холла, — то, что меня пытались заставить выступать с театральной программой по кабакам и ресторанам...

— Интересный у вас опыт... Но вы, скорее всего, были к нему готовы, если собирались стать певицей?
— Вообще-то я начинала как пианистка, окончила музыкальное училище в родном Магнитогорске. Но потом, что называется, «заиграла руку». Знаете, у музыкантов, как и у спортсменов, бывают растяжения мышц от больших нагрузок. Вот это со мной и случилось — теперь кисть очень быстро устает и болит. Но я любила петь, поэтому вопрос, чем заниматься дальше, даже после этой неприятности передо мной не стоял.

— Наверное, играющей на фортепиано вас хотели видеть родители?
— Как раз нет! Они были не в восторге от моего желания стать пианисткой. Обычно детей отдают в музыкальную школу с 7 лет, но, поскольку меня никто отдавать не собирался, я пришла туда сама, как только укрепилась в своем решении, — в 10 лет. Пришлось мне, как переростку, учиться намного быстрее других.

Я с тех пор так и не перестала куда-то спешить. Вечно тороплюсь, боюсь не успеть. Мне вот и сейчас кажется, что, пока мы с вами сидим и болтаем, можно было бы уже сделать что-нибудь эпохальное. Пока, правда, не знаю, что именно. (Смеется.)

Впрочем, в Петербурге жизнь у артистов довольно вялотекущая: шоу-бизнеса как такового у нас в городе нет. Если организацией концерта занимаются местные промоутеры вроде «Петербург-концерта» или театральные компании, то это значит, что вам обеспечены три афиши на ризографе. И благодаря подобной «поддержке» ровно такое же, вероятнее всего, количество зрителей...

А столица предлагает, к сожалению, лишь такие варианты, от которых я вынуждена отказываться. Заниматься «чесом» под фонограмму — не то, чего бы мне хотелось, если честно. А давать сто концертов в месяц вживую невозможно физически. Голосовым связкам нужно время для восстановления! Хворостовский выступает один-два раза в неделю. Это норма для того, кто поет, а не кривляется под музыку.

— Вам приходилось отказываться от громких предложений из-за такого отношения к российским артистам?
— Да, к примеру, от участия в мюзиклах «Чикаго», «Кошки». Когда пришло время подписывать контракт (в «Чикаго» я должна была исполнять партию, которую потом пела Стоцкая, в «Кошках» — роль кошки Гризабеллы), оказалось, что я, по его условиям, — никто и звать меня никак. Меня покупают с потрохами, и я ничего без ведома продюсеров мюзикла сделать не могу. И повлиять ни на что не могу, абсолютно ни на что.

На Западе все совсем по-другому. Сравните: «Какой у вас проект и сколько вам нужно на него денег?» — это позиция западных продюсеров и «Сколько вы можете заплатить мне за раскрутку?» — позиция российского продюсера. Как вариант: «Сколько лет будете работать на мои нужды за эту раскрутку?». К тому же в Европе лояльно относятся к экспериментам. Если там делаешь что-то необычное, новое, никто не машет руками и не кричит: «Ой-ой, это неформат!» Напротив, воспринимают с большим интересом.

Из-за всего перечисленного, возможно, мне придется уехать в Германию. Предложения заниматься карьерой певицы уже поступали от немецких продюсеров. И эти предложения, к сожалению, были намного симпатичнее тех, что высказывают московские шоу-бизнесмены. Причем не в материальном плане, а в творческом. Вероятно, надо попробовать повторить путь театра «Дерево», который стал нужен здесь только после того, как заслужил любовь зрителей за границей...

А вот пресса у нас вполне западная! Требует скандалов — иначе, говорят, писать не о чем. В редакции одной газеты случился со мной на днях небольшой скандал. Я, по просьбе журналиста, запела, и от взятой ноты тот вздрогнул, выплеснул чашку горячего кофе на компьютер, который, естественно, сломался. От этого почему-то включилась сигнализация, и сбежались все испуганные соседи по зданию. Так что скандальность подобного рода я все-таки обеспечить могу, не разочарую! (Смеется.)